Миндлин Вениамин Аронович, гвардии подполковник, командир 1 гвардейской танковой бригады, командир 11 гвардейского тяжелого танкового полка.
Он наш земляк — родился и вырос в п. Михалин. В 1936 году окончил среднюю школу № 1 г. Климовичи, затем — военную академию. С первых дней Великой Отечественной войны находился на передовой. Воевал на Западном фронте, оборонял Севастополь. Был тяжело ранен на Малой земле, там же получил и свою первую боевую награду — орден Ленина. На его боевом пути — Курская дуга, Сандомирский и Одерский плацдармы, Зееловские высоты. Последний бой подразделение В. А. Миндлина вело на подступах к рейхстагу. За отличные боевые действия его часть стала «Берлинской», а ее командир получил орден Боевого Красного Знамени и был приглашен на подписание акта капитуляции Германии (Книга «Память: Климовичский район»).
Мы предлагаем вниманию читателей выдержки из книги «Последний бой — он трудный самый», автором которой является Вениамин Миндлин (текст взят из открытых интернет-источников, фото из фондов Климовичского районного музея и открытых интернет-источников).
* * *
Гремели последние бои, Победа была близко. И это казалось совершенно невероятным: неужели еще день, два, ну пусть неделя и наступит Та Самая Минута?!
Странное состояние охватило всех нас — участников боев в центре Берлина. Что-то изменилось в людях в эти дни: солдаты подобрались, подтянулись. Даже в своем пропыленном, пропотевшем обмундировании они казались щеголеватыми.
Даже мера времени изменилась. Его стали отсчитывать не в часах и минутах, а в метрах! Все вдруг стали говорить: «…до конца войны осталось 900, 800, 600 метров!» — таким оставалось расстояние до рейхстага.
В эти дни в каждом из нас с особой щемящей остротой усилилось стремление не только победить ненавистного врага, но и самому выжить… Никто об этом, разумеется, не говорил, но как-никак жить очень хотелось. Погибнуть в последние дни войны казалось чудовищно несправедливым…
А война продолжалась!
Шли тяжелые и почти беспрерывные бои. Солдаты, как и раньше, атаковали с решительной и отчаянной самоотверженностью. Гарантий на жизнь не было ни у кого…
* * *
Весенние, апрельские деньки.
Все сильнее припекало ласковое солнце. Нередки были и короткие дожди. На деревьях развертывались нежные, словно лакированные, листочки, берлинские липы окутались желто-зеленой дымкой. Воздух пропитывался острым, горьковатым запахом свежей листвы. Этого аромата не могли перебить даже чад пожаров, танковая гарь, пороховые газы, вонь взорванного тротила.
В редкие минуты между атаками, когда можно было открыть башенные люки, танкисты вылезали из машины: солнце пригревало, солдатам хотелось присесть на броню танка и хоть немного погреться в ласковых лучах… Сбросив танкошлемы, они брали огрубевшими пальцами ветки и прижимали к воспаленным лицам липкие и пахучие листья. В эти минуты казалось, что бойцы прислушиваются к чему-то далекому и бесконечно дорогому.
* * *
В уличных боях атаки короткие. Но они следуют одна за другой часто: не успел достигнуть одного рубежа, надо штурмовать следующий. Поэтому бойцы и командиры находятся в постоянном ожидании. А танкисты, которые составляют основу штурмовых групп, — в особенности.
Все смотрят вперед. Все радиостанции включены на прием, только за командирской рацией остается право включиться на передачу.
Все мы наэлектризованы перед стремительной и отчаянной атакой, в которой каждый из нас и все вместе найдем свой путь к победе в этом бою. Или…
* * *
То, что несколько минут назад произошло с машиной Бокова, было типично для танковых боев во время штурма Берлина.
Хорошо еще, что взрыв фауст-патрона не поразил ни боеукладку, ни баки с горючим, и танк, хоть и был поврежден, не взорвался. Экипаж пострадал: это видно уже из того, что танк вдруг остановился. Неподвижно замерла пушка, экипаж не отвечает на огонь противника. Значит, ранены, или убиты…
Я вызываю по рации начальника штаба и приказываю передать о подбитом танке заместителю по технической части подполковнику Макарову. Техническая служба не заставляет себя долго ждать: через несколько минут на большой скорости проносится танковый тягач.
Я смотрю на этих замасленных военных работяг-мастеровых и думаю: ремонтная служба… Их дело как будто и не боевое, непосредственно в бой с противником они вступать не должны. А попробуй под пулеметным огоньком на поле боя — отремонтируй танк! Или эвакуируй поврежденную машину из-под огня в безопасное место! Это мало отличается от самого боя.
О работе ремонтников не говорю: поистине каторжный труд; как и когда отдыхали наши ремонтники — это и сейчас для меня загадка! А тогда, на войне, они и сами толком объяснить не могли: «Работаем… Надо!» И все!
* * *
Начиная от Зееловских высот и до Берлина мы пользовались топографическими картами масштаба 1:100 000, или, как их называли — «сотками». Но, когда полк форсировал Шпрее и ворвался в пределы Большого Берлина, топография местности резко изменилась. Мы очутились в непривычной обстановке на улицах, застроенных большими домами, с обилием переулков, площадей, каналов, трамвайных линий, скверов, парков и разветвленной сетью подземных коммуникаций и метро.
Тут уже пришлось вести бои за отдельные объекты. Привычные нам полевые карты — «сотки» не годились. Теперь нам выдали подробную планкарту города масштаба 1:25 000. То есть в одном сантиметре плана — 250 метров местности. Наиболее важные объекты были пронумерованы, в частности дома и кварталы, в которых размещались основные государственные, партийные заведения и учреждения и военно-промышленные сооружения.
Почти в геометрическом центре плана был обозначен рейхстаг — символ германского «рейха», он же «объект 105». К нему устремились все острия оперативных и тактических стрел, обозначавших боевые задачи полков и дивизий.
Берлин был полностью окружен, фронт наступления армий Первого Белорусского фронта представлял почти правильную окружность.
Каждая атака сжимала круг, укорачивала эту окружность.
На искореженной взрывами брусчатке лежали тела убитых. Наши в большинстве в окровавленных танковых комбинезонах и в командирской форме… Кричали раненые. Некоторые из них цепляли за ноги наших автоматчиков, мешая им бежать вперед.
В здании кирхи еще трещали автоматные очереди, но основные огневые точки были подавлены. Из развороченного снарядом стрельчатого окна торчали ствол и искореженный щит немецкого орудия. Зацепившись, вниз головой висел на пушке труп гитлеровца-артиллериста, свежий ветерок шевелил его длинные волосы. Позади, на перекрестке, тарахтели короткие очереди полковых зениток: там боем руководил начальник штаба, и я был спокоен.
* * *
Форсировав Ландвер-канал во второй половине дня 27 апреля 1945 года, полк ворвался в пределы центрального и, теперь уже, последнего на нашем пути к Победе оборонительного участка немцев, в район Тиргартена с главными партийными и правительственными учреждениями «тысячелетнего рейха».
Все вокруг искорежено, сломано. Вихрь штурма сорвал с домов крыши, раскидал гранитные и кирпичные глыбы, причудливо завязал металлические балки. Зеркальные стекла выбиты из витрин, осколки странно и мертвенно сверкают в черной пыли. На месте домов торчат угловатые нагромождения стен. Болтающиеся на ветру оконные занавеси да обгоревшие гардины уже не прикрывают то, что было человеческим жильем.
Среди черноты выделяются кое-где уцелевшие красочные вывески магазинов и кафе.
Словно растоптанные цветочки, валяются детские игрушки…
Солдаты, особенно немолодые (тридцатилетних мы тогда считали стариками!), бережно поднимали игрушки, стряхивали с них грязь, осматривали их.
И повсюду трупы убитых, густо присыпанные пылью.
Над центром города витала сама смерть.
И все равно ощущалось дыхание весны. В щелях между булыжниками мостовых, между стыками рельсов трамвая, во вчерашних воронках — повсюду проклюнулись стебельки молодой травы. Жизнь не сдавалась смерти. И мы радовались ей… Искренне радовались, от души!
* * *
С конца января сорок пятого года, когда мы преодолели германскую границу, повсюду видим белые флаги. Подавишь очередной узел сопротивления, возьмешь его штурмом и тут же все «сдаются на милость победителей». В Берлине сдаются гарнизоны бункеров, сдаются учреждения, сдаются нам дома, сдаются кирхи, сдаются отдельные квартиры и окна! Все сдаются. Оглядываешь уже занятую нами улицу — из окон свисают сплошные белые флаги. Они разной величины: от носового платка до полотнищ, сшитых из дюжины простыней. Сдаются и жители — женщины, дети, старики, старухи: на рукавах и на шляпах — белые повязки, хотя мы этого ни от кого не требуем… Смотришь на них и думаешь: кто же это хотел завоевать весь мир? Кто разрушил наши города и села, уничтожил миллионы людей? Кое-кто — улавливаешь боковым зрением — изредка бросает на тебя и ненавидящий взгляд, но когда он перед тобой и смотрит в лицо, то неизменно внимателен и угодлив… Только и слышишь «Хитлер капут», «Хитлер капут, капут!», «Ферфлюхте наци!»
* * *
Танкисты, танкисты!..
Вот стоит машина с наглухо задраенными люками, из нее сквозь броню слышен визг вращающегося умформера радиостанции. Но экипаж молчит… Не отзывается ни на стук, ни по радио. В башне — маленькая, диаметром с копейку, оплавленная дырочка, мизинец не пройдет. А это — «фауст», его работа! Экран в этом месте сорван, концентрированный взрыв ударил по броне…
Синеватыми огоньками брызжет сварка: только так можно вскрыть задраенный изнутри люк.
Из башни достаем четырех погибших танкистов. Молодые, еще недавно веселые, сильные парни. Им бы жить да жить.
Кумулятивная граната прожгла сталь брони, огненным вихрем ворвалась в машину. Брызги расплавленной стали поразили всех насмерть… Не затронуты ни боеукладка, ни баки с горючим, ни механизмы. Погибли лишь люди, и вот как будто в последнем строю лежат они, танкисты, у гусеницы своей боевой машины. Блестят не успевшие заржаветь подковки на их каблуках…
А танк — живой — стоит посреди улицы, низко к мостовой опустив пушку, как бы скорбя по погибшему экипажу. А людей уже нет.
* * *
В нашем полку был сильный командный состав: командиры танков, взводов, рот, старшие командиры. Был грамотный, слаженный штаб, толковые политработники, умелые техники, работоспособные тыловики. Но каждый бой требовал все новых и новых жертв.
В экипаже тяжелого танка «Иосиф Сталин» два офицера — командир танка и старший механик-водитель, и два сержанта — наводчик орудия и заряжающий, он же младший механик-водитель.
Кто видел танковый бой, тот знает, как страшно гибнут танкисты. Дважды в сорок четвертом году мне пришлось испытать это лично. И дважды повезло: удавалось выпрыгнуть из горящего танка, остался жив. Так что картину эту и состояние людей, находящихся в горящем танке, представляю достаточно ясно. Не дай бог, как говорится…
Так и сейчас: примерно за две недели боев выбыла половина командиров танков. Одни сгорели вместе со своим экипажем, другие ранены и эвакуированы в госпиталь, третьи погибли от пуль и осколков.
Скромными холмиками братских могил отмечен огненный путь нашего полка от Одера до Берлина. Позволяет время — ставим на могилу маленькую пирамидку со звездочкой и танкошлемом. Но чаще всего — гильзу от 122-миллиметрового снаряда с выбитой фамилией.
Из армейского резерва прибывали новые офицеры, они с ходу принимали танки и вступали в бой. Учить их некогда: в то время людей узнавали в боях, и хорошо, если это были уже опытные вояки, понюхавшие пороху, — из госпиталей, с курсов усовершенствования.
В конце войны нас чаще всего пополняли младшими лейтенантами, выпускниками ускоренных военных училищ. Они были как на подбор — совсем молоденькие, узкоплечие… Из воротников командирских гимнастерок торчали длинные мальчишеские шеи с ложбинками сзади.
Воевали они с беззаветной, юношеской честностью и рвались сгоряча напролом, на кинжальный огонь противника. Неопытных, еще не успевших освоить фронтовую мудрость — их было особенно жаль. Старые танкисты деликатно старались подсказывать им правильные решения, во всем помогали.
* * *
4 мая 1945 года мы проезжали по Сарланд-штрассе. Зенитные орудия с крыши бункера были сброшены на мостовую, возле них играли берлинские мальчишки. Мальчишки всюду остаются мальчишками… Они выкрикивали слова военных команд и галдели, как настоящие солдаты-немцы. Командовал мальчишками голенастый веснушчатый паренек в коротких кожаных штанишках и длинных гольфах.
Мы подозвали его. Он щелкнул каблуками и застыл, уставившись в мои ордена.
…Через пару минут, когда мальчишки уже поделили между собой круглые плитки трофейного шоколада, я спросил:
— В бункере кто-нибудь есть?
— В бункере работают русские пиониеры!
— Пионеры?
— Саперы, наверное,— подсказал кто-то из наших.
— Они открыли дверь наверху! Мы можем показать герру команданту!
— Вы и там побывали?
— Яволь!..
…Впереди было самое сердце «тысячелетнего рейха». В районе почтамта и канцелярии Гитлера вели бой пехотинцы 5-й Ударной армии, к нам пробрался от них капитан для связи и взаимодействия. А в сквере южнее массивного здания солдаты рыли братскую могилу… Хоронили погибших в последних боях танкистов и пехотинцев.
Убитые лежали ровной шеренгой. По танкистской традиции их лица были открыты: «чтобы в последний раз увидели небо». Знакомая фронтовая картина, но сердцу от этого не легче…
Чуть поодаль была и братская могила для немцев.
* * *
Теплый, солнечный день 8-го мая 1945 года был одним из тех ясных дней, какие наступили в Берлине сразу же после пасмурного второго мая, когда окончательно пала столица фашистской «империи».
— Смотрите, товарищ гвардии подполковник!
Я посмотрел, куда указывал адъютант: в скверике между двумя домами стоял наш сгоревший «ИС».
Корпус его от окалины стал совсем бурым, ствол орудия почти касался земли. На броне мостились мальчишки.
Старый боевой товарищ. Надо было бы остановиться, пойти хоть дотронуться до брони! Но мы ехали в колонне машин туда, где должна быть подписана капитуляция. Остановиться и выбраться из этого кортежа невозможно. Я снял пилотку, мы молча проехали мимо, и я увидел за танком могильный холмик. На нем стояла гильза от 122-миллиметрового снаряда, на гильзу надета стальная каска…
* * *
В свой полк я вернулся уже под утро 9-го мая 1945 года. Танки — с зачехленными пушками — стояли на перегороженной шлагбаумами Кениг-штрассе, в фешенебельном районе Берлина Целендорфе.
Никто не спал: все знали, куда меня вызвали, ждали моего возвращения. Ничего определенного о конце войны не было известно, а различные слухи. Все лишь догадывались: ПОБЕДА!
Не успел я проехать шлагбаум, солдаты и командиры бросились к «виллису».
— Победа! — крикнул я из машины. — Победа! Войне конец!
Больше ничего произнести был не в состоянии: спазмы перехватывали горло, к глазам прихлынула жаркая волна, невозможно было сдержаться…
Сквозь пелену слез я увидел, как старшина Иван Елисеев, который стоял на посту у шлагбаума, сдернул рывком с плеча автомат ППШ, поднял высоко над головой… Автомат с потертым и исцарапанным прикладом словно плясал в его руках, а Елисеев не отпускал спусковой крючок, пока в диске не осталось ни единого патрона! Когда автомат перестал стрелять, разведчик недоуменно глянул на отошедший назад затвор…
Наверное, это была самая безобидная, самая радостная и самая длинная, самая последняя его автоматная очередь за всю войну. Это надо было видеть.
Что потом, помню, как в сладком тумане. Мой «виллис» со всеми, кто в нем сидел, оторвали от мостовой и понесли…
Возле танков машину снова поставили на колеса и принялись за меня: какие там звания, ранги, субординация! Вытащили из машины и под громкое «Ура» и «Победа!» стали подбрасывать в воздух.
Потом кто-то посреди улицы, напротив здания школы, в котором размещался немецкий госпиталь, разжег большой костер, и к нему со всех танков понесли пропитанную маслом ветошь, и каждый бросал ее в огонь, свечой полыхавший в память о погибших товарищах…
Все окружили костер, на время настала тишина, в которой слышались лишь потрескивание огня да тяжелое дыхание людей. Блестели глаза, танкисты, автоматчики, разведчики вглядывались в подымающееся пламя, тысячи искр гасли в воздухе…
— Салют, хлопцы! — Я достал из кобуры свой ТТ, с которым не расставался с июля сорок первого. Он был настолько потерт, что и воронения почти не осталось. Ветеран!
— Три залпа? — спросил майор Русанов.
— По обойме! По целой обойме, товарищ гвардии подполковник! — закричали танкисты, все вооруженные пистолетами.
— По целой обойме. Огонь!
Кто-то запел «Священную войну». Все подхватили. И загремела в Берлине набатная песня первого, самого трудного года Великой Отечественной… А на востоке, где Родина, небо позолотил наступавший рассвет.
Начинался первый день Мира.
Подготовили Наталья Банышевская, главный хранитель фондов
краеведческого музея, Алла Сакович.
* Проект создан за счет средств целевого сбора на производство национального контента.
