Трое детей — многодетная семья, со всеми положенными по белорусским законам льготами и привилегиями. Это сейчас. В семье Ивана Алексеевича и Анны Прокоповны Алексеенко из деревни Пислятино (до недавнего времени — Галичский сельский Совет) родилось девять детей. «И это не считалось каким-то исключительным явлением, а было в порядке вещей, ведь тогда в некоторых семьях росло и по двенадцать, и по шестнадцать детей», — пожимает плечами Раиса Ивановна Горбатенко (в девичестве — Алексеенко).
Помогали партизанам
Раиса родилась 10 августа 1952 года, была шестым по счету ребенком в семье. Двое детей родились до войны. Один умер в младенчестве. Восемь детей благополучно выросли и стали достойными людьми, нашли свою дорогу в жизни.
Традиционный вопрос: воевал ли отец?
— Конечно воевал. Но победу приближала и мама — она помогала партизанам. И не только она — и другие односельчане, — отвечает Раиса Ивановна. — Наша деревня Пислятино, в общем-то, не была партизанской, но связь с партизанами жители поддерживали, — продолжает она рассказ. — Моя мама пекла хлеб и носила в лес партизанам. Обычно — в Щемелевские леса, которые были большими, уходили в Россию. Заодно рассказывала про обстановку в деревне, в близлежащих деревнях. Пекли партизанам хлеб и другие женщины. Да лесные мстители ночью иногда сами заглядывали в деревню за продуктами.
Вспомнила Раиса Ивановна и страшную историю о злодеяниях фашистов, которую своим детям рассказала мама.
Гитлеровцы расстреливали еврейскую семью, в которой отец воевал на фронте. Казнь устроили показательную — к месту расстрела согнали жителей деревни.
Мать, дети, невестка — все прижались друг к другу, плачут. Мать заламывает руки, просит пощадить детей. Голосят односельчане.
Фашисты же хладнокровно делают свое дело.
Но вот мать подтолкнула в сторону маленького сынишку: «Беги!» Мальчонка юркнул в кусты, а потом побежал в сторону людей. Одна женщина схватила мальчика и сунула себе под юбку (юбки ведь тогда нередко носили плотные, практически до пола, из домотканого полотна).
К счастью, гитлеровцы не заметили исчезновение одного из членов еврейской семьи. Остальных же всех — расстреляли. А мальчонку того удалось спасти.
Иван Алексеевич Алексеенко воевал с первых дней войны. Не раз был ранен, контужен.
— Несколько осколков осталось в теле. Они просвечивались через кожу — черненькими таким бугорками. Мы, дети, даже трогали их руками: твердые такие. Сочувственно спрашивали: «Тебе больно?» А папа говорил: «Ничего, я уже с ними сроднился», — вспоминает Раиса Ивановна. — Папа прошел пол-Европы, брал Берлин. У него были боевые награды. Но про войну он рассказывать не любил. Да особо и некогда было рассиживаться да разводить беседы — такая семья! Работали с утра до ночи. Так иногда проскальзывало, особенно если смотрел военный фильм: «А вот у нас было…» или «Когда форсировали Одер…». Скупо так… Отец ушел из жизни, когда младший сын, Сергей, ходил во второй класс.
Жили не в роскоши
Вспоминаем деревенские яства из печи. Местные их названия (я ведь тоже из деревни). Утренний суп с макаронами, с заправкой — мелко порезанное сало, поджаренное с мелко покрошенным луком, по-местному назывался «жидкая картошка». Картофельное пюре — соответственно, «густая картошка» (с ударением на «у»), или — густякИ (гУстики). Картофельный суп с перловой крупой — «крупеня», яичница-глазунья — просто «яешня», омлет — «яешня калатаная» (глазунья, омлет — таких слов в деревне обычно не говорили). Ну а уж «картошку в мундирах» деревенские хозяйки варили (парили — по-местному) ведерными да полутораведерными чугунами — для свиней. И называлась такая «картошка в мундирах» — парёники. Дети ели ее, сколько хотели: лупили и макали в соль, с подсолнечным маслом, с холодным — с мороза — сальцем; ее крошили в винегрет…
— Я жарёнки любила (тушеная в печи в чугунке картошка, — Авт.), — мечтательно вспоминает Раиса Ивановна. — Мама покрошит в картошку морковки, лука, плеснет молока…
— Сальца шматок положит или мяса на косточке… — дополняю.
— Сальца? — грустно улыбается собеседница. — Иногда и сальца. Но далеко не всегда. Сало у нас было — стояло в кубле (кубел — деревянный бочонок. — Авт.). Но — под замком. Сало было с выдачи. Им распоряжался папа: отрезал каждому по кусочку. (Папа был очень грозный!) Так, чтоб вволю: пошел, взял, сколько хочешь — этого не было. А сала хотелось!
Знаете, мы, дети, пасли людям рядовки коров за еду: чтоб и нас покормили, и домой что-то принести. Жили, мягко говоря, скромно. Хотя и папа, и мама были трудолюбивыми.
Папа работал скотником. Зимой подвозил коровам корма, летом пас колхозное стадо. Пасли мужики втроем. Был и выходной — через два дня на третий. Был конь — один на троих. Летом, когда зык: солнце припечет, оводы коров жалят — те хвосты на спину и бегут куда передом — тогда их только на коне и догонишь. Один скачет за зыкнувшими (убегающими) коровами, чтобы их воротить, второй в это время смотрит за стадом, чтобы и остальные в бега не пустились. А когда стадо гонят домой, пастух на коне объезжает его то с одной, то с другой стороны — не дает разбредаться, чтобы шли кучно. А в стаде — больше ста голов.
Мама работала в полеводстве, дояркой.
Когда была дояркой, я тоже ей помогала. Доили руками. В группе было двадцать две коровы. Летом мама поднимала старших и «на ранки» (на утреннюю дойку,) потом была обеденная дойка и вечерняя. Ну а в учебное время ходили помогать только вечером (в воскресенье — два раза: утром и вечером).
Пислятино в то время была большой деревней. Больше сотни дворов. Имелись конюшня с табуном коней, молочно-товарная ферма, кошара, где размещалась отара овец-шленок, птичник — разводили гусей.
За деревней протекала небольшая речушка. На ее берегах мы рвали нюньки, молодую осоку, снытку (сныть) — несли домой для свиней, телят.
Нюньки похожи на осоку. Только растут значительно выше, длинный лист шире и не жесткий, а более толстый. Потянешь снизу за стебель нюньки, а он хлоп! — вытащится из нижнего суставчика. И оголится такой беленький черенок, с половину четверти длиной. И этот черенок — такой сочный, сладкий, мясистый!.. Наешься нюнек с удовольствием и от пуза! Лакомство!
— На берегу речушки выпасались гуси. И некоторые гусыни устраивали кладки яиц, — с улыбкой вспоминает Раиса Ивановна. — Мы примечали эти кладки и при случае забирали яйца. Положим в большую корзину снизу нюньки, потом — яйца, сверху — снытку. Несем домой. Бывало, встретит бригадир: «Дети, вы тут яиц гусиных не находили?» «Нет, не находили!» — говорим. Принесем яйца домой, и мама яичницу сделает. Одно гусиное яйцо шло за два, а то и три куриных!
Работали родители после войны за трудодни (отменили их в 1960-е годы). Я прекрасно помню: в деревне к «нарядной» (небольшой хатке, где бригадир давал колхозникам наряды) подходит бортовая машина. Папа меня с братиком подсаживает наверх. Мы лопатами сыплем «суборь» (зерновую смесь, зерноотходы, частенько напополам с половой) в большие полотняные мешки, которые внизу держат мама и папа. Это расчет за трудодни. Зарплату деньгами стали выдавать значительно позже.
Дети были как один трудолюбивые. Подрастали — работали в колхозе, зарабатывали собственные деньги.
— Когда перебирали картофельные бурты, бригадир разрешал взять ведро картошки. Мама брала на бурты всех старших детей. «Нюрка свою отару вывела!» — шутили сельчане. Зато семья была с картошкой.
Купались в речке (она в целом мелкая, но было и глубокое место). Находили время и для игр. Несмотря на все трудности, детство наше было веселое. И люди все были хорошие, работящие, отзывчивые, помогали друг другу.
Каменщик
Профессия у Раисы Ивановны была совсем не женская — каменщик.
— Нет, в училище я не училась, — улыбается ветеран. — После школы работала дояркой в колхозе. Нужно было помогать маме поднимать младших детей. Нина и Сергей были школьники. Отец ведь умер, когда брат Сергей ходил во второй класс.
Затем вышла замуж. Муж Александр работал каменщиком в ПМК-256, вот и я пошла туда на работу. В первый же день бригадир мне сказал: «Вот — мастерок, вот — раствор, вот — кирпичи. Действуй!» Показал, как правильно выкладывать стену. Так я и училась — работая.
Профессия каменщика мне нравилась. Хоть она и нелегкая: надо ведь каждый кирпичик в руках подержать. А он около четырех килограммов. Это ж сколько за смену его перетаскаешь! Нужны крепкие мускулы и твердая рука! (Смеется).
В бригаде каменщиков поначалу женщин было несколько. Но потом Раиса Алексеенко осталась среди мужчин одна. Но она от них не отставала. Стояла на стене, поднимала углы (а чтобы вывести их ровненько требовалось мастерство!). Ее уважали в коллективе, руководство.
Постоянно получала премии, фотографию размещали на Доске почета. Дома хранится стопка наград: Почетные грамоты строительной организации, райисполкома.
Разъездной характер работ: кроме Климовичей, строили дома в Хотимске, Кричеве, Костюковичах… Горбатенко снимали дом на Михалине. Муж и жена — оба на одной работе, оба в поездках. Первенца, дочь Оксану, лет с пяти оставляли дома одну.
— Еду на стол поставлю, газ перекрою, дом — на замок и — на работу. Сердце болит: как там доченька? А что делать? В садик устроить не смогли — не было мест. А младшая, Наташа, уже в годик ходила в сад. Мы получили благоустроенную квартиру в центре города.
Девочки росли самостоятельными. Хорошо учились. Оксана окончила школу с золотой медалью. Поступила в Белорусский государственный институт народного хозяйства (сейчас — Белорусский государственный экономический университет). В настоящее время работает в финансовом отделе райисполкома. Наталья окончила колледж в Витебске, работает в торговле, заведующая магазином. Обе живут в Климовичах.
— У меня замечательные дети, прекрасные внуки (внучка и внук, оба врачи), есть уже и правнучка, — говорит Раиса Ивановна. — Большая родня у нас: в Беларуси, в Украине. Все дружные.
Раиса Горбатенко участник коллектива «Задорницы». Все началось с вечеринок в клубе «Кому за…», который действовал при центре культуры и который вела Галина Шаповалова. Она же и пригласила голосистую землячку в коллектив.
Жить нужно активно, не замыкаться в четырех стенах, считает Раиса Ивановна.
